Современная историография проявляет большой интерес к условиям формирования декабристского сознания и специфике этого сознания. Мы рассмотрим сначала то, что было для декабристов общим, а затем перейдём к тому, что было в них различно.

Современные историографы заостряют внимание на том, что для декабристов в период детства и отрочества было характерно увлечение античностью, античными героями. В своих воспоминаниях И. Д. Якушкин пишет, что он сам и его товарищи: «Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит, были у каждого из нас почти настольными книгами» [8; 39]. То же самое Оленина В. А. вспоминала про Н. Муравьева [4; 20]. П. Г. Каховский тоже был «воспламенён героями древности» [8; 39]. Героические деяния древних стали духовной пищей молодых декабристов и давали им своего рода образцы поведения. Из этого положения вытекает ещё одна особенность декабристского сознания — склонность к «театрализации действительности», «подтягивание повседневности к литературным образцам» [3; 215-217].

Личности декабристов формировались в условиях романтических веяний. Для них была вполне привычной и приемлемой мысль о роковом противостоянии личности и общества, о противопоставлении мира идеального и мира реального с неприятием последнего, о необходимости жертвы во благо чего бы то ни было [4; 20]. Ф.Ф. Вадковский вспоминал, что готов был поднять руку даже на собственную мать, если бы это потребовали интересы общества [4; 521]. При этом, как отмечает В. М. Бокова, романтический типаж зачастую подпитывался неуспехом в социальной реализации, карьерных неудачах [4; 522]. Личности романтического склада старались выглядеть в чужих и собственных глазах более значительными, чем они есть на самом деле. Не-романтикам это казалось шарлатанством. О декабристах преимущественно романтического мировоззрения речь пойдёт ниже.

Многие из декабристов почти не заботились о том, перед кем витийствуют — перед единомышленниками или же идеологическими оппонентами [4; 333]. Эта черта, как подметил А. С. Пушкин, очень точно отображена в личности Чацкого. Это отражалось и на составе обществ. Так, вербуя новых членов в Союз Благоденствия, декабристы руководствовались в основном наличием у человека недовольства властью, а на то, с консервативной или же прогрессивной позиции это недовольство высказывается внимание не обращалось [4; 321].

Достаточно распространённым стал и «онегинский типаж», бретёр, денди. Романтические представления о личности вполне соответствовали той пропасти, которая выросла между поколением отцов и детей. Молодым людям приходилось жить в обществе, глубоко чуждом их образу мысли [4; 47]. Одиночество подталкивало их к составлению кружков и всякого рода обществ, где можно было бы увидеть единомышленника. В общества собирались для увеселений, в заграничных походах офицеров объединял быт. Было немало интеллектуальных кружков.

Для декабристов, как для людей, формировавшихся в атмосфере идей Просвещения, важно было образование, и поскольку учебные заведения того времени их духовных запросов не удовлетворяли, они получали образование самостоятельно. Самообразование чаще всего принимало форму кружка. Обучались военным, математическим, политическим наукам. Среди увлечений были также литература и философия. Настольными книгами многих будущих декабристов были идеологи и мыслители эпохи просвещения [8; 40]. Теме влияния французских просветителей на взгляды декабристов посвящено большое исследование В. С. Парсамова [7]. В круг чтения декабристов также входили А. С. Пушкин, А. С. Грибоедов, А. Н. Радищев.

Политические воззрения декабристов складывались в пору всеобщего вольнодумства. М.И. Пущин вспоминал, будто бы ему случалось слышать разговоры о том, что один выстрел из пистолета в Петербурге положит конец монархиям в Европе. При вольности, если не сказать бесшабашности, таких высказываний надо отметить и степень их политизированности. В.Н. Каразин писал, что даже ученые общества в те годы нередко политизировались. И. М. Долгорукий в свою очередь замечал, что даже и женщины стали увлекаться политикой [4; 15].

Тяга ко всякого рода обществам, кружкам — одна из важнейших особенностей декабристского времени. Зачастую кружки — даже самого безобидного назначения — принимали характер тайных обществ. В. М. Бокова насчитала около 160 разного рода тайных и публичных обществ, существовавших на территории России в первой четверти 19 века (и, конечно, речь здесь идёт исключительно о тех тайных обществах, «тайна» которых стала открыта публике). Несомненно, своё влияние здесь сыграло популярное в то время масонство (немалую часть тайных обществ составляли масонские ложи). В масоны шли от скуки, из желания завести связи или приобрести протекцию, ради общения, из любопытства или же с какой-то высокой нравственной целью. О. А. Пржецлавский писал о масонстве, что в атмосфере всеобщего застоя ложи были крайне привлекательными, представляли собой своего рода нейтральную территорию [4; 93]. Повальное увлечение масонством так или иначе сказывалось на характере всех других тайных организаций, которые могли копировать масонские ритуалы, повторять за ними организационную структуру, содержание уставов. Все декабристские общества в той или иной степени носили на себе отпечаток масонства.

В. М. Бокова отмечает некоторые особенности декабристского мышления. Как, например, преимущественно теоретическое восприятие мира. Так, Н. И. Тургенев писал: «Не вещи испортили французскую революцию, а люди, так, как они портят английскую свободу, а чрез то и общеевропейскую» [4; 26]. Иными словами, теория хороша, а люди её искажают. Такое же пристрастие к теоретизированию наблюдаем и у П. И. Пестеля, о котором М. С. Лунин однажды сказал: «вы хотите наперёд енциклопедию написать, а потом к революции приступить». В. М. Бокова отмечала ещё одну особенность декабристского мышления — «неприятие многосмысленности». Как пример приводится случай, когда Н. М. Муравьёв, прочтя стихи К. Н. Батюшкова не мог понять, что значит «почти пагубная» и допрашивал его: «пагубная или нет, то же или не то же» [4; 27]. Нам хочется заметить, что в «неприятии многосмысленности» не обязательно видеть какую-то ограниченность ума декабриста, поскольку мы знаем, что Н. М. Муравьёв как автор «Конституции» обязан был иметь строгий, ясный, юридический ум. А в юриспруденции между «республикой» и «почти республикой» разница принципиальная, и никакой «многосмысленности» никакой юридический документ содержать не может (по крайней мере, не должен).

Декабристы, как и подавляющее большинство людей того времени были религиозны. Среди них могли быть деисты, но атеистов как таковых не было. Можно вспомнить разве что Пестеля, который отказался исповедоваться перед казнью, но взойдя на эшафот всё же уверовал, или И. Д. Якушкина, который считал себя атеистом, но накануне Пасхи, уже будучи в тюремном заключении, захотел причаститься. В. М. Бокова на этом основании отказывает декабристам в звании «русских революционеров», поскольку «по-настоящему «пламенный революционер» (в России) — всегда безбожник» [2].

Ещё одна важная особенность декабристского сознания — его двойственность, выражающаяся в расхождении теоретических воззрений и практической деятельности. Очень показателен случай, связанный с К. Ф. Рылеевым, который, воспламенясь, витийствовал на тему свободы и равенства, но получил от сослуживцев заслуженную отповедь: «Любезный Кондратий Федорович, часто мы слышим от тебя о всеобщем равенстве… Покажи нам пример: начни сам чистить платье и сапоги своему Ефиму да беги к колодезю за водой!» [1]. Это же касалось и Н. М. Муравьёва, который, планируя по «Конституции» освободить крестьянство по всей России, однако, не спешил освобождать крестьян своих собственных и незадолго до восстания удалился в имение взимать недоимки. Показателен и ещё один случай: Н. И. Тургенев на одном из заседаний Союза Благоденствия предложил собравшимся отпустить крестьян на волю; все выразили полное согласие, но в итоге освобождать не стали. Сам Н. И. Тургенев отпустил своих дворовых, остальных перевел на оброк, хлопотал за освобождение крестьян по службе в госсовете. И. Д. Якушкин отпустил большинство дворовых; хотел отпустить и крестьян без земли, но те не согласились; открыл ланкастерскую школу; сократил поборы, уменьшил свою запашку. А. В. Семенов отпустил на волю 15 человек и половину дохода с имения давал на улучшение быта крестьян. П. П. Пассек завел ланкастерское училище и орган крестьянского самоуправления. Таким образом, на практике многие декабристы в полной мере удовлетворялись ролью «доброго барина». В общем говоря, со своим дворянским прошлым они не порвали и, как писал А. Н. Шебунин, декабристские программы, несмотря на весь свой пафос, в позитивном смысле не сильно отличались от тех преобразований, которые в своих обращениях и записках к Николаю Павловичу предлагали дворяне в начало его правления [4; 529]. Надо, однако, заметить ещё и то, что «добрых бар» было много и среди не-декабристов. А тех, кто воспользовался указом «О вольных хлебопашцах» среди не-декабристов было больше.

У декабристов, помимо всего прочего, были и черты свойственные дворянскому сословию вообще. Такие, например, как пренебрежение к физическому труду или службе: физические нагрузки и военная служба с её беспрекословным подчинением начальству задевали личное достоинство дворян (и в том числе декабристов), были для них унизительными. Светский человек того времени по определению был бездельником. Поэтому, кстати, в русской армии в мирное время царил такой беспорядок и разгильдяйство. Антипод русского дворянина на службе — обрусевший немец. Немец требовал исполнительности, а дворяне не любили быть в подчинении — отсюда вырастала германофобия в среде русского офицерства. «Союз спасения» изначально — союз спасения от немцев: общество было создано для противодействия немцам, находящимся на русской службе [4; 123].

Современная историография делает ещё одно важное открытие в отношении декабристского движения: В. М. Бокова пишет о том, что декабризм вообще нельзя рассматривать как однородное явление [2]. Это вызвано было, во-первых, неаккуратной вербовкой. Во-вторых, структурой обществ, при которой многие члены декабристских организаций, в особенности Союза Благоденствия, даже и не знали в чём заключается основная цель этой организации и шли туда либо просто со скуки, либо думая, что там масоны. Поэтому наряду, например, с М. С. Луниным в одном обществе могли уживаться Горсткин и Оленин. И это при том, что М. С. Лунин ещё в первой четверти XIX века сформулировал идею «долга перед народом», которая станет почти всеобщей уже во второй половине XIX века, поскольку считал, что дворяне обязаны «платить за выгоды, которые доставляют им совокупные усилия низших сословий» [4; 316]. А вот И. Н. Горсткин и Оленин были жестокими крепостниками. А. А. Тучков видел ребячество в деятельности декабристов [4; 492]. В одном обществе с республиканцем Пестелем мог сосуществовать Н. И. Кутузов, который видел идеал в «просвещённо-монархической модели», М. Ф. Орлов, который доказывал С. Муравьеву-Апостолу, что мечтать о введении в России конституции нельзя. Ф. Н. Глинки был полицейским информатором и считал, что нельзя «прекращать древнее течение вещей» [4; 320]. Бывшим декабристом был и всем известный Муравьев-палач, или, как его ещё называли, Муравьев-вешатель. Он сам позже, открещиваясь от своих родичей-декабристов, скажет, что он «не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, что вешают».

Декабристы были неоднородны и по ещё одному критерию — возрастному. В современной историографии закрепилось подразделение декабристов на «ранних» и «поздних» [8; 77]. Ранние прошли войну 12-го года и Заграничные походы. Поздние в войне и походах участия в большинстве своём уже не принимали. Грань между ранними и поздними проходит в 1820-22 гг. Декабристы ранние, дети 12-го года, постепенно отдаляются от дел, декабристы поздние выходят на авансцену. Происходит смена лидеров (Рылеев вместо Н. М. Муравьева и С. П. Трубецкого; в Южном обществе Пестель смещается на второй план).

Как пишет В. М. Бокова, на первое место вышли люди чисто романтического типажа, совершенно не склонные к теоретическим дискуссиям о программе преобразований [4; 519]. На смену декабристам-теоретикам пришли декабристы-акторы — люди с пылким сердцем и притуплёнными когнитивными способностями. А. А. Бестужев сам говорил о себе, что он человек действия и чувства, а не человек мысли [4; 526]. Их основная задача была в том, чтобы, публично доведя себя до состояния патриотического исступления, заразить этим настроением как можно большее число людей, завербовать их, вдохновить. Бестужев-Рюмин говорил, что для приобретения свободы главное — энтузиазм, т. к. он даже пигмея способен превратить в гиганта [4; 527]. Вербовка при этом зачастую осуществлялась насильно, путём «ловли на слове»: сначала жертву опьяняли патриотическими речами, брали с нее согласие на вступление в общество, а потом, когда рассудок к ней возвращался, требовали держать своё слово. Общество при этом постепенно расслаивалось на послушную массу и вождей.

Ранние декабристы чувствовали себя чужими на этом пиру, а потому один за другим стушёвывались — у кого-то были дела в имении, у кого-то неотложные семейные вопросы. О. И. Киянская считает, что С. П. Трубецкой на площадь не явился по той же причине: чувствовал свою «чужеродность в среде «северных» декабристов». Он много воевал, был в чине гвардейского полковника, отдал заговору целых девять лет, тогда как «поздние» декабристы боевого опыта зачастую не имели, чин имели не выше обер-офицерского и в заговоре были всего несколько месяцев, если не дней [5; 276]. Есть ещё одно мнение, оправдывающее Трубецкого: Рылеев накануне восстания отказался от тактики «полк подымает полк», предложенной Трубецким, и князь, как опытный военный, понимал, к чему это приведет, и не решился быть диктатором обречённого восстания [6; 103]. Таким образом, кажется неправомерным говорить об измене Трубецкого: гораздо правильнее говорить об изменении декабризма как явления. А менялось всё. По словам А. П. Барятинского, даже сам Пестель стал отходить от общества как от «ребячества, которое может всех погубить» [6; 447]. В довершение стоит сказать: по подсчётам Лурье Л. Я. 14 декабря 1825 года среди восставших не было ни одного участника войны 12-го года и было лишь четверо, участвовавших в походах 1813-1815 гг. Та же ситуация возникла и при восстании Черниговского пехотного полка. Бунтовала молодёжь [4; 554].

Таким образом, современные декабристоведы склоняются к выводу, что декабризм невозможно описывать как единое и цельное явление. В составе этого декабристского движения были люди с различными политическими убеждениями, различного социального положения, разного возраста, которые и цели декабристских организаций понимали каждый по-своему. Декабристское сознание формировались под влиянием античности, романтизма, идей Просвещения и масонства, причем для многих декабристов было характерно стремление к театрализации действительности и двойственность, выражавшаяся в расхождении взглядов и деятельности. Важную роль сыграло и то, как движение менялось со временем: после «ранних» декабристов, прошедших войну 1812 года, появились «поздние», которые уже меньше занимались разработкой программ и больше надеялись на эмоциональный подъём, расширение круга сторонников и активную подготовку восстания. Всё это привело к неудачному исходу восстания. Декабризм на сегодняшний день предстает как сложное и противоречивое явление, которое трудно объединить под ярлыком одного термина — «декабрист».