Hybrid war in the western military and political paradigm

Введение. Рассмотрение тематики гибридной войны в научном дискурсе вызывает огромное количество вопросов, связанных с правомерностью и объективностью применяемых конвенциальных и неконвециальных методов и средств ведения боевых действий. Исторические события XXI века, связанные с острыми кризисами, перешедшими в политический конфликт с использованием всего спектра военных средств и вооружений на территории Ливана, Сирии и, прежде всего, на Украине, демонстрируют фундаментальную трансформацию природы современного вооруженного противостояния, которое более не укладывается в классическую формулу К. ф. Клаузевица о войне как «продолжении политики иными средствами» [1, с. 50]. На смену масштабных боевых действий между регулярными вооруженными силами отдельных государств приходят многофакторные, затяжные формы противоборства с использованием социально-политических, информационно-психологических технологий и финансово-экономических методов, ведущихся в открытой и скрытой форме противостояния вне территориальных границ, в так называемой «серой зоне» между миром и войной.

В этой связи ключевое значение для понимания современных межгосударственных политических и военных конфликтов приобретает концепт «гибридной войны», который активно начал разрабатываться в западной военно-политологической мысли на рубеже XX-XXI.

Необходимо отметить, что действующая военно-политологическая парадигма коллективного Запада исторически складывалась в единой миросистеме, основанной на приоритетах элитарного социального управления в рамках капиталистической общественно-экономической формации и прагматических, либеральных ценностных ориентирах. Под ней следует понимать совокупность базовых теоретических установок, методологических подходов и идеологических взглядов, определяющих восприятие угроз, выработку стратегий и формирование политической оборонительной стратегии. Следует выделить базисные принципы данной научной парадигмы, так как они обосновывают использование всех возможных сил и средств в гибридной войне, определяют восприятие уязвимости либеральных демократий перед асимметричными вызовами, подрывающими легитимность действующей политической системы. К относят:

1) Примат национальных интересов. В гибридной войне такие интересы могут представлять собой абстрактный информационный продукт в сознании населения, сформированный идеологической пропагандой. А по факту – это совокупность вложенных стратегических экономических, финансовых, политических и иных целей негосударственных акторов политического конфликта.

2) Сохранение действующего миропорядка и концепции управления в международных отношениях.

3) Стремление к минимизации собственных экономических и военных потерь при линейном и нелинейном участии в конфликте (концепция «постгероической войны») [2, с. 65].

4) Использование технологического превосходства в области IT и иных технологий.

Целью написания настоящей статьи является определение концепта «гибридная война» в западной военно-политической парадигме, что в настоящих исторических условиях противостояния коллективного Запада против России, переросшего в прямое вооруженное столкновение на территории нашей страны и Украины, представляется весьма актуальным.

Основная часть. Понятие «гибридной войны» в западном дискурсе не является монолитным. На протяжении первой четверти XXI века оно эволюционирует от описания тактических действий отдельных субъектов конфликта (как государственных, так и негосударственных) до характеристики стратегий ведущих акторов глобальной политики.

Его концептуальное оформление связывают с именем научного сотрудника Военно-морского института, полковника морской пехоты США в отставке Ф. Хоффмана, который определял гибридную войну как противоборство, в котором противник одновременно и адаптивно использует традиционные вооружения, иррегулярные тактики, терроризм, преступное поведение, кибервойны с агрессивным информационным обеспечением, дипломатическое и иное давление на действующий государственный режим для достижения поставленных в конфликте целей [3,4]. Хоффман подчеркивает, что гибридность не является принципиально новым свойством войны как таковой, но технологии XXI века определили возможности оперативного изменения способов действий в условиях противостояния.

Опыт Ливанского кризиса 2006 года стал ключевым фактором в формировании его концепции. В данном конфликте «Хезболла» продемонстрировала уникальную комбинацию методов ведения боевых действий [5]. Системно были применены: конвенциональные вооружения – высокотехнологичные ракетные системы; партизанская тактика – ведение боевых действий в черте населенных пунктов; широкое использование информационного воздействия в медийной сфере – формирование общественного мнения о неправомерности действий Израильской армии; криминальные методы (например, использование терроризма и экстремизма), что позволило группировке эффективно противостоять Израилю, несмотря на полное технологическое превосходство последнего.

Концепция гибридной войны Ф. Хофмана в большей части отражает тактический уровень применение всего спектра сил и средств. Другие авторы, например Д. Визер и М. Вейссман, разрабатывают теорию «гибридной метели» (Hybridity Blizzard Model), расширяя ее до стратегического измерения. Они фокусируют внимание на необходимости скрытого без формального объявления войны применении в отношении врага комплекса скоординированных действий в экономической, информационной, дипломатической и военной сферах, направленных на дестабилизацию социально-политической ситуации в стране-жертвы [6,7]. В дополнение, Р. Гленн указывает на размывание граней между военными действиями, терроризмом, экстремизмом и организованной преступностью. По сути, он акцентирует внимание на объективной необходимости «криминализации» используемых приемов и средств в противостоянии [8].

Европейские исследователи гибридной войны, такие как М. Галлиотти, смещают фокус приоритетности применяемых методов в сторону информационно-психологической составляющей и действия «прокси-сил» в политической системе государства-противника и иных элементах социальной системы. В его понимании гибридность войны – социальная технология подрыва общественного доверия к действующему политическому режиму и дезорганизации государственного управления [9].

Д. МакКуен и К. Гилес в своих работах ведут речь о необходимости тотального информационного доминирования еще до начала военной фазы в текущем противостоянии [10, 11]. Они, как и вышеупомянутые авторы гибридную войну рассматривают не только в контесте особого формата ведения боевых действий, но и дополняют ее содержание политическим смыслом-обоснованием конфликта, формулируют принципы объективизации применения всех методов ведения боевых действий, в том числе террористических, экстремистских.

Концепция гибридной войны в трудах западных авторов включает в себя следующие тактические модули:

1) комплексное ведение боевых действий регулярными армиями, партизанскими и повстанческих подразделениями, использование «прокси-сил», терроризма;

2) применение информационно-психологических технологий для дестабилизации государственного управления;

3) открытая медийная политика оправдания и поддержки терроризма и экстремизма;

4) создание на территории противника радикально настроенных и экстремистских групп;

5) использование криминальных сообществ для дестабилизации социально-политической ситуации;

7) искусственное создание стратификационных противоречий.

Следует отметить, что сегодня в военном дискурсе западные представители политической науки стали реже использовать понятие «гибридная война», чаще ведется речь о применении военных операций «полного спектра» (full spectrum operations) [12, с. 13].

Нельзя не упомянуть, что особое место в западной военно-политической парадигме занимает интерпретация действий России, которая представляется основным бенефициаром гибридных технологий. Но критический взгляд на Украинский кризис 2014 года раскрывает более сложную картину квинтэссенции стратегии НАТО.

Так, французский эксперт Ж. Бо утверждал, что концепция гибридной войны разработана для обоснования сдерживания внешней политики России. Конфликт на Украине является классическим примером того, как государственные решения контролируются из вне заинтересованными акторами [13]. Таким образом, украинский кейс высвечивает главный аспект – двойной стандарт оценки реальных процессов и отдельных политических, ее избирательное применение, когда ярлык «агрессора» используется для стигматизации противника, при абсолютном игнорировании действительных фактов агрессии со своей стороны.

С точки зрения автора, под гибридной войной следует понимать совокупность стратегических военных и невоенных методов ведения боевых действий, которые могут применяться без учета территориальных границ противостояния, воздействующих на все сферы жизнедеятельности общества, в интересах установления контроля над энергетическими, природными, людскими ресурсами или полного захвата, либо их защиты от агрессора.

Сегодня гибридная война – политико-социальная технология, представляющая собой трансформирующейся во времени и пространстве многоступенчатый, конъюнкционный процесс управления элементами политической системы, вооруженными силами и иными общественными институтами, с целью деструктивного воздействия на противника.

Заключение. На основании вышеизложенного автор пришел к следующим выводам:

1. В Западной военно-политической парадигме под гибридной войной понимается совокупность актуальных в конкретных текущих исторических условиях военных и невоенных методов достижения политических и экономических целей. Акцент переносится на использование информационных приемов и способов ведения боевых действий с помощью наемнических подразделений, террористических групп, представителей организованной преступности. Концепт гибридной войны представляется как обоснование перманентности политики мировой демократизации, как альтернативы действиям геополитических противников.
2. Гибридная война протекает в русле внутренней, внешней и глобальной политики, приобретая разнокачественные форму, содержание, что размывает осознание факта ее начала в конкретное время и способствует эффективной эскалации агрессии бенефициаром конфликта.
3. Трансформационные свойства гибридной войны проявляются в следующих ее аспектах:

        а) многоаспектность, как комплексная стратегия использования экономических, финансовых, информационных, психологических проемов воздействия на противника и военных средств борьбы;

        б) размытость демаркационных линий (состояние войны и мира, одновременное использование регулярных и иррегулярных сил), что предопределяет трудности правовой оценки действий акторов конфликта;

         в) смена цели (если действия в классической войне направлены на физическое уничтожение армии противника, то гибридная война в западной интерпретации направлена на дестабилизацию социальной и установление контроля над политическим режимом);

г) приоритет использования социально-политических и информационно-психологических технологий воздействия.